И анненский ушла к другим бессонница

Читать

И анненский ушла к другим бессонница
sh: 1: –format=html: not found

Анна Андреевна Ахматова

Я научилась просто, мудро жить

Стихотворения 1909–1964

© Анна Ахматова, наследники, 2018

© Виктория Горпинко, сост. и вступ. ст., 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Анна Ахматова, настоящее имя Анна Андреевна Горенко (1889–1966), – выдающаяся русская поэтесса, переводчица, литературовед, мемуаристка.

Стихи начала писать в раннем детстве, в печати дебютировала в 1911 году. Первый сборник «Вечер» выпустила по настоянию своего мужа – поэта Николая Гумилева.

Вторая книжка стихов «Четки» выдержала восемь переизданий и сделала Ахматову знаменитой. Она состояла секретарем поэтического объединения Цех поэтов, основанного в 1911 году Гумилевым.

Испытывая влияние эстетики акмеизма, сразу предстала творчески зрелым, самодостаточным поэтом с ясным слогом и выразительной системой образов.

«Ахматова принесла в русскую лирику всю огромную сложность и психологическое богатство русского романа XIX века, – отмечал Осип Мандельштам.

 – Свою поэтическую форму, острую и своеобразную, она развивала с оглядкой на психологическую прозу. Вся эта форма вышла из асимметричного параллелизма народной песни и высокого лирического прозаизма Анненского».

Мандельштам прочил ей большое будущее: «Ее поэзия близится к тому, чтобы стать одним из символов величия России».

Первая мировая война, уход Гумилева на фронт, революция, расстрел Гумилева в 1921 году, стоический отказ от эмиграции – под этими ударами судьбы родилась новая Ахматова – автор мужественной гражданской лирики.

В СССР ее поэзия и даже имя десятилетиями замалчивались.

С конца 1920-х годов она почти не писала стихов, занималась историей искусства (не без влияния гражданского мужа – искусствоведа Николая Пунина) и изучением творчества Пушкина, Данте, Шекспира.

В 1935 году были арестованы Николай Пунин и сын Ахматовой Лев Гумилев, оба вскоре отпущены, однако через три года Льва арестовали повторно и приговорили к пяти годам лагерей.

Много лет Ахматова работала над автобиографической поэмой «Реквием», которая в 1960-е годы появилась в самиздате, а в 1963-м вышла в Мюнхене, произведя огромное впечатление на русскую эмиграцию.

Знавший Ахматову в молодости Борис Зайцев писал: «Можно ль было предположить тогда, в этой „Бродячей Собаке“, что хрупкая эта и тоненькая женщина издаст такой вопль – женский, материнский, вопль не только о себе, но и обо всех страждущих – женах, матерях, невестах, вообще обо всех распинаемых? Откуда взялась мужская сила стиха, простота его, гром слов, будто и обычных, но гудящих колокольным похоронным звоном, разящих человеческое сердце и вызывающих восхищение художническое?»

Накануне Великой Отечественной войны Ахматову приняли в Союз писателей, разрешили ей напечатать сборник «Из шести книг», по радио звучали ее антивоенные стихи. Однако в 1946 году, после постановления Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград», она снова попала в опалу, в 1949-м последовал новый арест Пунина (он умер в лагере) и сына, приговоренного к 10 годам лагерей.

Лишь через несколько лет после смерти Сталина имя Ахматовой снова вернулось к читателю, по приглашению зарубежных литераторов она выезжала в Италию и Англию, дважды номинировалась на Нобелевскую премию, заканчивала «Поэму без героя», начатую еще в 1940-е годы. Однако ее здоровье уже было подорвано скитаниями по чужим углам и непримиримыми разногласиями с сыном. В марте 1966 года, не перенеся четвертого инфаркта, Анна Ахматова ушла из жизни.

В 2006 году в Санкт-Петербурге на берегу Невы была установлена бронзовая скульптура поэтессы. Место для памятника Ахматова указала сама: скульптура обращена лицом к печально знаменитой тюрьме «Кресты», где в годы сталинских репрессий много месяцев провел ее сын Лев Гумилев.

Виктория Горпинко

«Молюсь оконному лучу —…»

Молюсь оконному лучу —

Он бледен, тонок, прям.

Сегодня я с утра молчу,

А сердце – пополам.

На рукомойнике моем

Позеленела медь.

Но так играет луч на нем,

Что весело глядеть.

Такой невинный и простой

В вечерней тишине,

Но в этой храмине пустой

Он словно праздник золотой

И утешенье мне.

1909

Два стихотворения

1

Подушка уже горяча

С обеих сторон.

Вот и вторая свеча

Гаснет, и крик ворон

Становится все слышней.

Я эту ночь не спала,

Поздно думать о сне…

Как нестерпимо бела

Штора на белом окне.

Здравствуй!

2

Тот же голос, тот же взгляд,

Те же волосы льняные.

Все как год тому назад.

Сквозь стекло лучи дневные

Известь белых стен пестрят…

Свежих лилий аромат

И слова твои простые.

1909

Читая «Гамлета»

1

У кладбища направо пылил пустырь,

А за ним голубела река.

Ты сказал мне: «Ну что ж, иди в монастырь

Или замуж за дурака…»

Принцы только такое всегда говорят,

Но я эту запомнила речь, —

Пусть струится она сто веков подряд

Горностаевой мантией с плеч.

2

И как будто по ошибке

Я сказала: «Ты…»

Озарила тень улыбки

Милые черты.

От подобных оговорок

Всякий вспыхнет взор…

Я люблю тебя, как сорок

Ласковых сестер.

1909

«И когда друг друга проклинали…»

И когда друг друга проклинали

В страсти, раскаленной добела,

Оба мы еще не понимали,

Как земля для двух людей мала,

И что память яростная мучит,

Пытка сильных – огненный недуг! —

И в ночи бездонной сердце учит

Спрашивать: о, где ушедший друг?

А когда, сквозь волны фимиама,

Хор гремит, ликуя и грозя,

Смотрят в душу строго и упрямо

Те же неизбежные глаза.

1909

«Хорони, хорони меня, ветер…»

Хорони, хорони меня, ветер!

Родные мои не пришли,

Надо мною блуждающий вечер

И дыханье тихой земли.

Я была, как и ты, свободной,

Но я слишком хотела жить.

Видишь, ветер, мой труп холодный,

И некому руки сложить.

Закрой эту черную рану

Покровом вечерней тьмы

И вели голубому туману

Надо мною читать псалмы.

Чтобы мне легко, одинокой,

Отойти к последнему сну,

Прошуми высокой осокой

Про весну, про мою весну.

Декабрь 1909, Киев

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=628970&p=1

Новикова У. В.: Пространство ночи в лирике И. Анненского

И анненский ушла к другим бессонница

Культурная жизнь юга России.
Краснодар, 2007. № 2. С. 40-45.

Понятие «ночь» – одно из самых значимых для И. Анненского, само существительное «ночь» является самым частотным в лирике. М. Волошин писал: “Ничто не удавалось так ярко, так полно, так убедительно законченно, как описание кошмаров и бессонниц» (2, с. 525).

Если характеризовать восприятие Анненским ночи в целом, то очевидно, что оно лежит в рамках традиционного мифопоэтического восприятия: ночь становится временем зловеще-мистических событий, неких промежуточных состояний сознания на грани реального и ирреального; с ночью связана и тема двоемирия.

Цель данной статьи – выявить особенности воплощения мифологемы «ночь» в лирике И. Анненского.

Действительно, ночь часто воспринимается Анненским как особое многомерное пространство, где разворачиваются кошмарно-фантастические или вполне реальные действия. Иллюстрацией мистически-символического восприятия ночи может служить «бесконечный и унылый» полуночный ужин теней, описанный в стихотворении «Там»:

Ровно в полночь гонг унылый
Свел их тени в черной зале…

Однако ночью готовы произойти и события совсем другого рода: по-доброму светлые, даже радостные. Так, например, в стихотворении «Бронзовый поэт» памятник Пушкину в Царском Селе напоминает Анненскому задремавшего поэта. Бронзового Пушкина Анненский, по воспоминаниям Ф. Ф. Зелинского, считал Genio locy (гением-хранителем) Царского Села.

В данном стихотворении запечатлен тот миг, когда в мыслях поэта бронзовый Пушкин оживает, и возникает ощущение полной реальности происходящего:

И ночь уже идет сквозь черные вершины… И бронзовый поэт, стряхнув дремоты гнет, С подставки на траву росистую спрыгнет.

«Бронзовый поэт»

Внутреннее ощущение реальности «оживления» словно бы выходит из-под власти сознания, но почти детское ожидание чуда («Не шевелись – сейчас гвоздики засверкают…»), противостоит рассудочному невозможно.

Сюжет этого стихотворения Анненского будет трансформирован в знаменитом «Юбилейном» В. Маяковского.

Полупризрачный мир ночи порой становится для Анненского пространством «другой жизни», как, например, в стихотворении «Свечку внесли»:

Не мерещится ль вам иногда, Когда сумерки ходят по дому, Тут же возле иная среда,

Где живем мы совсем по-другому?

Словосочетание «иная среда» воспринимается, на первый взгляд, как несколько искусственное, почти термин (ср.: среда обитания, воздушная среда, преломляющие среды).

Однако такое употребление оказывается вполне оправданным, если вспомнить толкование слова «среда» в словаре В. Даля: в XIX веке словом «среда» («середа») обозначали вещество, тело, толщу, пласт («более о веществах жидких и прозрачных»).

Средним, или середним называли что-то, «что посреди крайностей» (4, т. 4., с. 176).

Таким образом, время сумерек обещает приближение «иной среды», где «живем мы совсем по-другому», – среды на границе обыденности дня и кошмаров ночи.

Ночь в лирике Анненского воплощается в конкретных предметных образах, один из которых – ночь-дерево («И над тобой поникнет ночь ветвями…») – запечатлен в отрывке «Из поэмы «Mater dolorosa», написанном в 1874 году. Это одно из немногих юношеских стихов, которое поэт, очень строго относившийся к собственному творчеству, все же берег.

Неторопливо и просто выражены чувства девятнадцатилетнего поэта. Пронзительная мелодия вдали от городского шума, ожидание, «безотчетно-грустная дума»… Здесь запечатлена ночь майская, белая, томительная, бессонная для поэтов и влюбленных.

Это не бессонница-кошмар, а бессонница-наслаждение, когда светлым и прекрасным кажется все вокруг, даже жалкая мелодия шарманки, и городская пыль, впитавшая благоухание цветов.

Чувства обостряются, дневные заботы забыты, и мечта, кажется, вот-вот сбудется. Определенной мечты еще нет, есть только предчувствие, предугадывание, томительное ожидание.

С образом ночи-полога, который повторяется в лирике Анненского трижды, связано восприятие поэтом ночи как укрытия.

В одном из поздних стихотворений поэта «Дальние руки» ночь ассоциируется с пологом, чем-то уютным, мягким, струящимся, домашним, что может защитить от посторонних глаз, дать успокоение.

Образ ночи-полога повторяется в стихотворении «Двойник» из сборника «Тихие песни»:

Лишь полога ночи немой Порой отразит колыханье Мое и другое дыханье,

Бой сердца и мой и не мой…

Здесь ночь-полог ограничивает, сужает пространство, оставляя автора наедине с «двойником». И звучит мысль о том, что именно ночь – время самопознания.

В стихотворении «Зимние лилии», ночь тоже видится Анненскому в образе полога.

Зимней ночью мне не спится: Из углов и с книжных полок Сквозь ее тяжелый полог

Сумрак розовый струится.

И вновь появляется чувство замкнутого пространства, но не безвыходного: откуда-то проникает, струиться розовый сумрак. Эпитет «тяжелый» вовсе не дает ощущения тяжести.

На наш взгляд, он приводит к мысли о нескончаемости, всеохватности, гигантском пространстве ночи. Возникает что-то ассоциативно близкое к старому значению слова полог: в XIX веке так называли парус (4, т. 3, с. 256).

В этом образе воплощена ночь творчества, ночь раздумий.

Итак, образ ночи-полога несет мысль о стремлении укрыться от посторонних глаз, найти успокоение; это и душевная завеса, отгораживающая от мира, порождающая долгие часы поиска себя; наконец, это способ показать нескончаемость, всеохватность ночи, которая может укрыть собою все.

Ночь – пространство, где можно забыться, куда можно уйти, но даже ночью поэта не оставляет глубокое осознание иллюзорности всего, что дает ночной покой и освобождение. Даже ночью рассудочное невозможно не позволяет уйти от действительности.

О, дай мне только миг, но в жизни, не во сне, Чтоб мог я стать огнем или сгореть в огне!

«Мучительный сонет»

Всегда остается возможность ночью создать свой уединенный мир, оградить себя, но Анненский не делает этого, предпочитая искусственности и декоративности настоящее, пусть даже мучительное.

Бóльшие страдания, чем страдания дня или ночи, поэт испытывает, чувствуя фальшь. В стихотворении «Спутнице» Анненский пишет:

Уйдем… Мне более невмочь Застылость этих четких линий И этот свод картонно-синий…

Пусть будет солнце или ночь!..

«Свод картонно-синий» символизирует у Анненского искуственность, фальшь, ненатуральность в окружающей жизни, и прежде всего – в отношениях между людьми. Не случайно, что данное стихотворение входит в цикл с таким характерным названием – «Трилистник бумажный». Таким образом, сама по себе ночь, даже связанная с возможностью кошмаров и бессонниц, не пугает поэта. Страшнее фальшь и обман.

Выход из тревог ночи поэт видит в связи с реальностью, живой жизнью, какой бы трудной она ни была, общении с людьми, проникновении в их внутренний мир. В этом смысле характерно стихотворение Анненского «Опять в дороге», в котором зимняя дорога, туманная ночь, луна, то появляющаяся, то исчезающая за тучами заставляют путника испытывать ужас:

По ведьминой рубахе Тоскливо бродит тень,

И нарастают страхи…

Появляется желание ехать быстрее, пытаясь спастись от собственных страхов. Но вдалеке на этой ночной зимней дороге показывается человек, «без шапки, без лаптишек», почти неразличимый в темноте. Увидев его, поэт не может больше думать о своем, забываются все придуманные им страхи:

И стыдно стало грезы
Тут сердцу моему.

После этой встречи одиночество, как и все иллюзорные ночные страхи, отступает:

Была не одинока
Теперь моя душа…

Интересно, что поэт ощущал одиночество, несмотря на то, что рядом был извозчик. (Так же и в стихотворении «Колокольчики», где на глухой дороге колокольчик, но не извозчик, рассказывает путнику свадебную историю.) Родство душ ощущается с человеком бесприютным, идущим только ему одному известной дорогой.

Подводя итог, важно отметить, что ночь мыслится Анненским как совершенно особое пространство, которое освоено настолько, что иногда кажется домом («Чтобы ночь позабылась скорей…/Как покинутый дом…»).

Пространство ночи у Анненского незамкнутое, оно насыщено «действующими лицами», главное из которых – автор.

Он одновременно и творец ночного мира и проницательный зритель, угадывающий аллегоричность унылого ужина теней (стихотворение «Там»), которому мерещатся старухи-эстонки (стихотворение «Старые эстонки»), который пытается разобраться в своих чувствах, собственной двойственности, борется с им же придуманными, страхами и призраками; нервы которого напряжены так, что даже стук дождя напоминает ему шаги слепого («Октябрьский миф»).

Особенно значимо, что Анненского не покидает мысль о том, что где-то тоже не спят, страдают и тоскуют.

Вместе с ним не спит у догорающего костра «оборванец на деревяшке» – бывший матрос с «Громобоя», борется со сном баба над зыбкой, путник на глухой дороге в зимнюю ночь слушает свадебную историю («Песни с декорацией»), милая метельной ночью возвращается домой (стихотворение «Милая»); плачет ребенок, молчит кто-то жалостно-чуткий («Осень»), гробовщик сводит счеты, в немом ожидании застыли грустные лакеи («Трактир жизни»).

Таким образом, представленные поэтические фрагменты позволяют существенно уточнить и даже скорректировать мысль М. Волошина, приведенную в начале статьи и отражающую традиционный для нашего литературоведения взгляд на лирику Анненского как на поэзию «кошмаров и бессонниц».

Ночи и бессонницы Анненского – это время, когда обостряются чувства, оживает сердце. Ночью реализуется стремление поэта преодолеть противоречия действительности. Но даже будучи для поэта временем ярких ощущений, творческих поисков, ночь никогда не заслоняет для Анненского тревог и радостей реальной жизни.

Представленные выводы в большей степени подтверждает мысль о том, что «…творить для Анненского – это уходить к обидам других, плакать чужими слезами и кричать чужими устами, чтобы научить свои уста молчанию, и свою душу благородству» (3, с. 75).

ЛИТЕРАТУРА

1. Анненский И. Ф. Трактир жизни: Стихотворения. М.: Изд-во ЭКСМО-Пресс, 1998.

2. Волошин М. Лики творчества. Л.: 1988. С. 525.

3. Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. Пг.: 1923. С. 75.

4. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 тт. СПб.: ТОО «Диамант», 1996.

Источник: http://annenskiy.lit-info.ru/annenskiy/articles/novikova-prostranstvo-nochi.htm

Роман Тименчик разбирает стихотворение Иннокентия Анненского «Старые эстонки»

И анненский ушла к другим бессонница
?

Давид Эйдельман (davidaidelman) wrote,
2011-12-28 23:29:00 Давид Эйдельман
davidaidelman
2011-12-28 23:29:00 Category: Если ночи тюремны и глухи,Если сны паутинны и тонки,Так и знай, что уж близко старухи,Из-под Ревеля близко эстонки.Вот вошли, — приседают так строго,Не уйти мне от долгого плена,Их одежда темна и убога,И в котомке у каждой полено.

Знаю, завтра от тягостной жути

Буду сам на себя непохожим…Сколько раз я просил их: «Забудьте…»И читал их немое: «Не можем».Как земля, эти лица не скажут,Что в сердцах похоронено веры…Не глядят на меня — только вяжутСвой чулок бесконечный и серый.

Но учтивы — столпились в сторонке…Да не бойся: присядь на кровати…Только тут не ошибка ль, эстонки?Есть куда же меня виноватей.Но пришли, так давайте калякать,Не часы ж, не умеем мы тикать.

Может быть, вы хотели б поплакать?Так тихонько, неслышно… похныкать?Иль от ветру глаза ваши пухлы,Точно почки берез на могилах…Вы молчите, печальные куклы,

Сыновей ваших… я ж не казнил их…


Я, напротив, я очень жалел их,Прочитав в сердобольных газетах,Про себя я молился за смелых,И священник был в ярких глазетах.Затрясли головами эстонки.«Ты жалел их… На что ж твоя жалость,Если пальцы руки твоей тонки,И ни разу она не сжималась?Спите крепко, палач с палачихой!Улыбайтесь друг другу любовней!Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий,В целом мире тебя нет виновней!Добродетель… Твою добродетельМы ослепли вязавши, а вяжем…Погоди — вот накопится петель,Так словечко придумаем, скажем…»Сон всегда отпускался мне скупо,И мои паутины так тонки…Но как это печально… и глупо…

Неотвязные эти чухонки…

Стихотворение Иннокентия Анненского (1855–1909) «Старые эстонки (Из стихов кошмарной совести)», в бессменной «ак­туальности» (от этого противноватого в применении к поэзии слова хочется ­отгородиться не одним, а двумя слоями кавычек) которого никогда не приходилось сомневаться (не забыть, как благо­дарили меня латышские литераторы, когда я перепечатал его на излете со­ветской власти в рижском журнале ­«Родник»), нельзя было и помыслить ­опубликовать до 1917 года. Оно увидело свет только в 1923 году, и тогда свойственник поэта припомнил:

«Это случилось зимою 1906 года, ког­да политические события сменяли друг друга с головокружительной быстротой и люди вполне нейтральные мимовольно втягивались в их круговорот. Анненский не разделил этой — почти общей — судьбы. Но чувствовалось, что он переживает общественно-политические потрясения очень болезненно.

Помню, в редакцию «Слова», где я тогда заведывал литера­турным отделом, была прислана книжка Климкова «Расправа и расстрелы». В ней с жуткими подробностями рассказывалось о карательных экспедициях вообще и в частности — о кровавых усмирениях в прибалтийском крае.

Очень скоро книжка эта стала библиографической редкостью, потому что была конфискована министерством внутренних дел и, помнится, предана уничтожению. Вот эту-то книгу увидел случайно у меня в руках Анненский и попросил для прочтения. Не думая о последствиях, я охотно дал ее.

Прошло несколько дней… Заехал я к Ан­ненским в Царское Село. Поздоровавшись со мною, И.Ф. ушел к себе в кабинет и, вернувшись через минуту, возвратил мне очерки Климкова. «Большое испытание моему больному сердцу принесла эта книга, — сказал он задумчиво.

— Мне тяжело было бы лишний час продержать ее у себя, потому-то и тороплюсь с ее отдачей…» И прибавил: «Какой кошмарной укоризной должна быть каждая ее страница для всякого из нас

».

В стихах о бессоннице всегда слышно тиканье часов, здесь и прямо названное, и сказывающееся монотонией глагольных рифм-консонансов (калякать — тикать — поплакать — похныкать).Всякое стихотворение, как известно, прописано поверх другого стихотворе­ния (а то, в свою очередь, процарапа­но на доске своего предшественника, и так дальше — к самим истокам ли­рики и драмы).

Анненский был одним из первых, кто стал учить недоверчи­вого русского читателя этому литера­турному закону.

За ревельскими хозяйственными матронами, подбирающими по дороге оброненные поленья, стоят, — вернее уж, сидят — русские отражения гейневской «Госпожи Заботы» («Frau ­Sorge»), и одна из них, наверное, некра­совская старуха из его вольного пере­вода этого стихотворения из «Романсеро», где Некрасов в последнем стихе совсем русифицировал немецкую сидел­ку к неудовольствию того учреждения, которое первый поэт назвал богомольной важной дурой:

Ах, были счастливые годы!Жил шумно и весело я,Имел я большие доходы —Со мной пировали друзья;Я с ними последним делился,И не было дружбы нежней,Но мой кошелек истощился —И нет моих милых друзей!Теперь у постели больного,Как зимняя вьюга, шумит,В ночной своей кофте, суровоСтаруха-Забота сидит.Скрипя, раздирает мне ухоЕе табакерка порой;Как страшно кивает старухаСедою своей головой!..Случается, снова мне снитсяТо полное счастья житье,И станет отраднее битьсяИзнывшее сердце мое…Вдруг скрип, раздирающий ухо, —И мигом исчезла мечта.Сморкается громко старуха,

Зевает и крестит уста!

В своих стихах о полудремах-полубессонницах Анненский, страдавший «невыносимым нервным зудом кожи», и раньше разглядывал что-то подобное:

Когда умирает для ухаЖелеза мучительный гром,Мне тихо по коже старухаВодить начинает пером.Перо ее так бородато,

Так плотно засело в руке…

Но жаркая стынет подушка,Окно начинает белеть…Пора и в дорогу, старушка,

Под утро душна эта клеть…

Но на сей раз старуха-забота и ее ­спутницы озабочены другим. В декабре 1905 года банды фабричных рабочих разгромили и пожгли несколько десятков имений под Ревелем, нынешним Таллинном.

По заключению военно-прокурорского надзора, «Август Адов Локкут, Густав Адов Телискиви, Ян Юганов Каропах, Ганс Михкелев Кензапа и еще 22 че­ловека — подлежат обвинению в том, что в конце 1905 г.

приняли участие в преступном сообществе, постановившем целью своей деятельности насильственное изменение в Эстляндской губернии установленного в России основными законами образа правления и учреждение демо­­кратической республики, и, располагая в значительном количестве оружием, составили таким образом между собой и другими, следствием не обнаруженными, лицами для достижения указанных целей шайку, и затем, действуя в качест­ве членов этого преступного сообщества, в целях осуществления намеченных целей они в период времени между 13 и 16 декабря 1905 г. в м. Раппель Ревельского уезда, объявленного на военном положении, открыто, с оружием в руках, напали на канцелярию младшего помощника Ревельского уезда по 3-му участку, на канцелярию Верхнего крестьянского суда, на камеру мирового судьи 8-го участка Ревельско-Гапсальского мирового округа и на находящееся при нем арестное помещение, открыто похитили деньги, истребили и расхитили имевшиеся в указан­ных правительственных учреждениях дела, штемпеля, печати, а в канцелярии крестьянского суда уничтожили портре­ты царствующего государя императора и зерцало, а также разгромили раппельскую казенную винную лавку, истребив в ней всю водку и похитив гербовые марки; открыто, с угрозами оружием, похи­тили затем у пастора Юргенсона деньги и, кроме того, совершили в тот же период времени ряд последовательных вооруженных нападений на расположенные в окрестностях м. Раппеля помещичьи имения, причем нападения на все перечисленные имения сопровождались насильственным отобранием оружия, уничтожением огнем барских усадеб и винокуренных заводов, а также истреблением спирта, машин на заводах и разного другого имущества, принадлежащего владельцам этих имений, а нападение на школу — похищением оружия и денег, как казенных, так и принадлежащих учителю Цыпкину, жене его и учительнице Стефановской. При этом, однако, описанное выше преступное посягательство на насильственное изменение образа правления было обнаружено в самом начале…» Дело было предано военно-окружному суду.В те годы он выносил больше 1 000 смертных приговоров за год. И Леонид Андреев написал «Рассказ о семи повешенных», где невезучий убийца эстонец Янсон все повторял: «Меня не надо вешать». Среди повешенных, были, конеч­но, и русские люди, но для Анненского слово «космополитизм» было не бранным, он помнил его античную генеалогию, ­настаивал на его не «сентенциозных» только, а «художественных» началах — «воспроизведение случайно и несправедливо обездоленных существований».Старуха у кровати размножилась, и трудно отказаться от впечатления, что их стало именно трое, что их рукоделье похоже на манипуляцию с одной нитью, что это — другими словами — три Парки, чье лепетанье чудилось Пушкину в «Стихах, сочиненных ночью во время бессонницы». Их угроза построена на зловещей двусмысленности слова «петля» — то ли изгиб нитки при вязании, то ли удавка. И мерещащиеся в полудреме метаморфозы обещают реванш серых, землистолицых, с опухшими глазами, воспитанных крестьянок, превращающихся в задорных фурий-вязальщиц, «трикотажниц» Робес­пьера, со спицами в руках подбадривавших рабочий цикл гильотины.

Ахматова в 1945 году писала об Иннокентии Анненском: «Он был преддверь­ем, предзнаменованьем…» В черновике за этим следовала еще одна строка, которую она не могла бы предложить в пе­чать, — «всего, что с нами позже совершилось».

О «Старых эстонках (Из стихов кошмарной совести)» Иннокентия Анненского

От себя добавлю в качестве бонуса:

1) Гейневское «Frau ­Sorge» в моей антологии (там приводится в том числе перевод Аненнского)

2)Иннокентий Анненский (к столетию со дня смерти)

3) У Анненского “Только тут не ошибка ль, эстонки? / Есть куда же меня виноватей…”.

Это слово “виноватей” – редко употребляемая в русском языке сравнительная степень от прилагательного “виноватый” – будет потом с маниакальной настойчивостью и ровно в той же интонации много раз повторяться у Анны Ахматовой.

Неужто я всех виноватей
 На этой планете была?

(“Подражание Кафке”)Или:

Так и знай: обвинят в плагиате…
Разве я других виноватей?

(“Поэма без героя”)

Или ещё:

Я всех на земле виноватейКто был и кто будет, кто есть.И мне в сумасшедшей палате

Валяться – великая честь.

heinrich heine, Антология, Ахматова, Прибалтика, поэты, стихи о бессоннице, филология

Источник: https://davidaidelman.livejournal.com/1287327.html

Нервная Система
Добавить комментарий