Бессонница роман крона

Александр Крон – Бессонница

Бессонница роман крона

Александр Крон

Бессонница

Александр Александрович Крон

Бессонница

Роман

В том вошли недавно написанный и уже получивший широкое признание роман “Бессонница”, очерк “Вечная проблема”, посвященный вопросам воспитания, и воспоминания А.Крона о писателях — его учителях и сверстниках.

Часть первая

I. Пишущий эти строки

II. Старик Антоневич

III. Три Пе плюс Це Аш

IV. Бета

V. Средь шумного бала

VI. По сравнению с вечностью

VII. Си-бемоль минор

VIII. В тумане

Часть вторая

IX. День первый

X. К вопросу о несходстве характеров

XI. Интервью

XII. Башня из слоновой кости

XIII. Евгения Ильинична

XIV. Лишнее мышление

Часть третья

XV. Я — мсье Барски

XVI. Пер-Лашез и Шато-Мюэт

XVII. На улице Мари-Роз

XVIII. Fluctuat nec mergitur

XIX. “Мулен Руж”

XX. Все дальше на восток

XXI. Самая бессонная

XXII. Трактат о грибах

ХХIII. Presto

Часть первая

I. Пишущий эти строки

Я проснулся среди ночи, разбуженный неясным предощущением. Люди, привыкшие просыпаться за минуту до того, как затрещит будильник, и бывшие фронтовики, когда-либо дремавшие в ожидании сигнала к выступлению, знают, о чем я говорю. Проснулся я с мыслью об Успенском. Это была даже не мысль, скорее зрительный образ.

На одно мгновение, но с такой отчетливостью, как при вспышке молнии, я его увидел. Лицо моего учителя, бледное несмотря на зимний загар, было задумчиво и печально. Таким он запомнился мне во время прошлогоднего юбилейного чествования.

Он стоял на краю эстрады, возвышаясь над почтенной публикой первых рядов, высокий, юношески стройный, и смотрел невидящими глазами не в ярко освещенный партер, а куда-то в полутемную глубь ярусов, где над запасными выходами рубиновым светом горели указатели.

Стоял неподвижно, и только когда накатывала новая волна аплодисментов, он, как будто очнувшись, медленно и без улыбки склонял свою красивую седую голову. Тогда многие восприняли это как высокомерие…

Чтоб не зажигать яркой лампы, я включил шкалу радиолы и при ее мерцающем свете взглянул на часы. Было две минуты третьего. Повернулся на другой бок с твердым намерением заснуть, но меня тут же заставил подскочить безобразный грохот. Спросонья я забыл выключить приемник, и нагревшиеся лампы обрушили на меня шквал аплодисментов.

У меня есть свои причины не любить аплодисменты, но рукоплескания в третьем часу ночи хоть кого приведут в ярость. Сон как рукой сняло, и по нарастающему чувству тревоги и одиночества я понял, что мне предстоит бессонная ночь.

Мой покойный отец, профессиональный революционер, бывший для своего времени образованным врачом, успел внушить мне кое-какие гигиенические принципы, в том числе стойкое отвращение к снотворным.

Он говорил, посмеиваясь, что искусственный сон это такой же протез, как искусственная нога; когда ему не спалось, он вставал, надевал бухарский халат и садился за письменный стол.

Ночная работа редко бывала продолжением дневной, ночью отец делал какие-то заметки, переводил с немецкого, а одно время даже писал социально-фантастический роман.

Заметки эти, частью растерянные при переездах, частью отобранные при пограничных досмотрах и обысках, не сохранились, роман так и остался неоконченным. Отец говорил, что в ночные, вернее предутренние, часы мозг, даже утомленный, работает наиболее самостоятельно, в эти часы он независимее от давления извне, и что именно днем создается наибольшее количество мифов и стереотипных представлений.

С некоторых пор я все чаще поступаю по примеру отца, и как вещественный след моих ночных бдений у меня накопились кое-какие записи приватного характера, имеющие лишь отдаленное отношение к той исследовательской работе, которой я занимаюсь у себя в лаборатории. Часов около семи я задернул шторы, лег и, вероятно, проспал бы до одиннадцати, но уже в девять меня поднял с постели резкий, прерывистый, настойчивый звонок. Так звонит только тот, кто хочет и имеет право разбудить.

“Паша умер сегодня ночью в два часа. Прошу тебя, не приезжай и не звони, пока я тебя сама не позову. Мне необходим твой совет, а может быть, и помощь.

Бета.

P.S. И, пожалуйста, никаких телеграмм”.

Вторая записка — на бланке:

“Дорогой Олег Антонович, пересылаю Вам записку Елизаветы Игнатьевны. Она потрясена, но держится с поразительным мужеством. Медицинского заключения еще нет, предполагают инфаркт миокарда. Приезжать Вам пока нет необходимости. Я в Институте безвылазно — звоните в любое время.

Ваша О.Ш.”.

О.Ш. — это Ольга Шелепова, секретарь Успенского. Конверт белый, плотный, с грифом нашего Института. Я верчу его в руках, скомкать и бросить — значит, признать и примириться. Логики в этом немного, но не следует преувеличивать место, которое в наших поступках занимает логика.

Когда меня спрашивают, верю ли я в телепатию, я обычно отшучиваюсь. Говорю, что верить можно в пресвятую троицу, а в таблицу умножения верить не надо — ее надо знать. Ответ, конечно, несерьезный. Всякое научное исследование основывается на гипотезе или даже цепи гипотез, в гипотезу можно верить или не верить.

Если же говорить всерьез, то вполне допустимо представить себе существование некоторых, еще неведомых нам свойств материи, объясняющих радиобиологический эффект, во всяком случае, мне неизвестен закон природы, который запрещал бы его даже как рабочую гипотезу.

Неопровержимый факт — я проснулся с мыслью об Успенском в то самое время, когда он умирал, — сам по себе ничего не доказывает. Но мне на минуту становится жутковато.

Итак, сегодня в два часа… Вчера в два часа мы с Павлом Дмитриевичем Успенским еще бродили по ночному Парижу, днем, вытянув усталые ноги, дремали в самолете, затем ехали в одной машине с Внуковского аэродрома и попрощались небрежно, как люди, которые на днях непременно увидятся и еще успеют обо всем поговорить. Но вот его больше нет, и в дальнейшем мне предстоит адаптировать свою психику с учетом этой новой реальности. Наше сознание консервативно, и в одну минуту это не делается.

— Поедешь, что ли? Я на колесах — довезу.

Голос старческий, стеклянный. Это старик Антоневич, ветеран нашего Института. Он привез конверт и ожидает ответа. Я спохватываюсь и начинаю его усаживать, как-никак старику все восемьдесят. Старик решительно отказывается, и тут я вспоминаю, что за тридцать лет нашего знакомства я почти не видел его сидящим.

Старик невысок ростом, но на диво крепок, руки у него железные, когда нужно отвинтить тугой кран отопления или выставить забухшую раму, зовут старика Антоневича. От его лысого черепа исходит ощущение несокрушимой прочности, на гладко выбритом лице с ястребиным носом и пронзительными глазками почти нет морщин.

Я всматриваюсь в это суровое и непроницаемое, как у римских статуй, лицо и не нахожу видимых следов потрясения. А ведь в течение многих лет Успенский был для старика Антоневича единственным авторитетом, другом, покровителем и объектом неустанных забот.

Что это — возрастная самозащита, удивительная и еще до конца не исследованная способность стариков отстранять от себя самую мысль о смерти? Может быть и так, но я почему-то не решаюсь расспрашивать старика, хотя он наверняка знает какие-то неизвестные мне подробности. Подробности, которые ничего не меняют.

Источник: https://libking.ru/books/nonf-/nonf-publicism/109182-aleksandr-kron-bessonnitsa.html

Книга «Бессонница»

Бессонница роман крона

Один вопрос не оставляет меня в покое: сколько еще интересного скрыто под толстым покрывалом пыли на книжных полках отца, сколько заросло дремотной ряской стереотипов, и удастся ли когда-нибудь извлечь из небытия и открыть широкому кругу читателей многочисленные незаслуженно забытые бриллианты русской литературы. Не так давно мы говорили про Дудинцева.

Сегодня речь пойдет про Александра Крона и его «Бессонницу»: роман, который сверкнул в конце семидесятых на литературном небосводе, стиснул советского читателя в порывистых объятьях, словно прощаясь на вокзале, и проводил взглядом его удаляющийся в направлении других книжных новинок силуэт. Почему так произошло, остается для меня загадкой.

Ведь даже спустя сорок два года произведение Крона воспринимается как свежее, аутентичное и яркое высказывание.


Речь в романе идет про научный институт, в котором одновременно происходят болезненные пертурбации идеологического толка, и скрепляется ненарочным усилием трех людей так называемый «любовный треугольник» (разумеется, не бульварная, а более мрачная и рефлексивная его разновидность, присущая интеллигентам).

Главный герой – Олег Юдин – получает бессонной ночью записку о смерти своего товарища и начальника Успенского. Дальнейшее повествование – длинная, местами несколько путанная в том, что касается хронологии событий, ретроспектива в их отношения. Уже в начале, перед читателем возникает хрупкая фигура Бетты – помощницы Успенского.

Именно она дает драматическое ускорение сюжету, ибо до ее появления двое мужчин спокойно работали себе: один в кабинете, другой – в лаборатории, и ничего сверх научной работы не помышляли. События разворачиваются в нескольких локациях: сам Институт, «Башня из слоновой кости» (квартира Юдина в Подмосковье), Германия периода Второй мировой войны (сюда же можно отнести несколько сцен в полевом госпитале), Париж, куда герой едет с Успенским на научную конференцию, и – Заповедник: предположительное место исхода команды ученых.

Как и Дудинцев, Крон описывает среду элитарную. Герои здесь занимаются чем-то важным для всего государства, на фоне часто звучат сакральные фамилии Ленина и Сталина.

Флагман института – Успенский – допущен в самые стратосферные кабинеты и присутствия, а Юдин, без многолетнего марафона вверх по склону карьеры, становится в свои тридцать генералом.

Я заметил, что в 60-ые и 70-ые вышла в свет целая череда произведений об ученой среде с такой… «буржуазной» интонацией.

В них, не в пример пасторальной прозе, нередко звучат острые высказывания на щекотливые темы, герои не помещаются в формочку идеального советского человека, много копаются в себе и других, мыслят критически и нередко живут на широкую ногу. Где была пресловутая цензура, и существовала ли она в том виде, как ее обычно рисуют, – Бог весть.

Единственная часть книги, в которой автор выводит героя за рамки некой привилегированности, – «Башня из слоновой кости». Крон (через Юдина) много и подробно рассказывает про советский быт со всеми его положительными и абсурдными проявлениями. Он с неистощимой дотошностью описывает бюрократический скрежет соц.

учреждений, угрюмую враждебность людей, которые привыкли стоять в очередях и выслушивать тирады свирепой кассирши. Управдом у него докучливо любопытен, а двое соседей шумно враждуют на фоне старого неразрешённого конфликта.

Словно в противовес этому, показана парижская жизнь с сияющей мельницей Мулен Руж, пестрыми кабаре и ламповой атмосферой кофеен. Что важно, автор не садится на диссидентские санки и не делает противопоставления в духе: у них хорошо, у нас плохо.

Несмотря на раскрепощенную атмосферу Парижа, интеллигентам Юдину и Успенскому он в большей мере интересен как объект исследования. Ты понимаешь, что сейчас они выпьют, погуляют, посмотрят места, выступят на конференции и отправятся обратно, заниматься своим непосредственным делом – Наукой.

Опять же, приехать на несколько дней почетным гостем это одно, а жить на конкретной улице, в конкретном доме и квартире – совсем другое. В Париже, вероятно, тоже хватало своих «управдомов» и «соседей» (невольно вспомнил «Жильца» Ролана Топора).

«Бессонница» густо заправлена самыми разными идеями и темами, однако две из них отчетливо выделяются. Первая, как уже было сказано, – отношения Юдина, Беты и Успенского (без спойлеров рассказать не получится, поэтому не буду углубляться). Вторая – исследование главного героя в области биологического старения.

Интересная штука заключается в том, что в непосредственно-научном ключе эта линия раскрывается довольно поверхностно, но именно она дает импульс размышлениям Юдина о переменах, которые происходят в человеке с годами.

Он вспоминает честолюбивого практика Успенского на заре его научной карьеры, когда он пропадал в лаборатории, выдвигал смелые гипотезы, словно дышал в унисон с прогрессом. Что случилось по прошествии лет? Его друг и начальник начал принимать приглашения на «статусные» застолья, зачастил в кремлевские кабинеты и на съезды.

Изыскания свои он забросил, и только редкие самозабвенные пьянки разоблачали надлом, произошедший в душе Успенского.

Время тогда было непростое. Научная среда трещала по швам. Лысенковщина, помимо научной стагнации, породила выводок ученых нового типа.

Знаниями они себя не обременяли, в крестовые походы за истиной не собирались, однако взяли за привычку говорить то, что от них ожидают услышать; выработали безошибочную повадку, благодаря которой, словно хищники выслеживали одиноких и талантливых гордецов, чтобы затем расправиться с ними.

Хваткие дельцы-бюрократы заполонили руководящие должности в институтах, в научные сотрудники начали принимать в большей степени за преданность режиму и готовность с обнаженными клыками его отстаивать. Именно такая метаморфоза произошла в какой-то момент с институтом Успенского и его коллективом.

И каждый тогда внес свою лепту в общий разлад. Юдин, пытаясь хоть как-то объяснить смерть своего друга, сталкивается с удушливой правдой: зло не пришло извне, не захватило с воплями и улюлюканьями Храм, в котором они трудились. Все были виноваты.

Один помог бездарному новобранцу написать диссертацию, второй по малодушию организовал совет с тем, чтобы выявить вольнодумцев, и позволил хищнику терзать талантливого человека. Кто-то промолчал, кто-то побоялся потерять место. Общими усилиями «хороших» и «плохих» раскачивалась лодка, и кто-то непременно должен был из нее выпасть.

Смерть Успенского словно вырвала Юдина из анабиоза. Он взглянул на все происходящее ясным взглядом и, от увиденного, потерял сон. В этом пейзаже с наводнением больше не было следов молодой его и бездумной бытности, когда он скакал галопом по воинским званиям, любился с будущей женой и чувствовал себя вершителем судеб.

Проступившие сквозь горечь утраты очертания мира, все это время находившегося здесь, у него перед глазами, подарили его грустью и пониманием, с которым необходимо было жить дальше. Юдин увидел уродливую логику этой мрачной изнанки.

В ней воины Света иногда отдаются со сладостью самоистязанья на волю хищника, а тот, вопреки расхожему образу, оказывается сомневающимся, пусть и темным, существом.

Хрусткие механизмы общественной жизни, оказывается, не запрограммированы на торжество Справедливости, они скорее бездумно смешивают все возможное и невозможное, чтобы выдавить из себя бурую, лишенную всякого смысла и последовательности, действительность. Как крепко ты будешь спать, однажды узнав все это?

С первых страниц Крон поразил меня своей богатой стилистикой и способностью выписывать микроскопические нюансы характеров и ситуаций. Последний раз я ощущал нечто подобное, читая «Героя нашего времени».

Ты понимаешь, что имеешь дело не с ультра-эрудированным философом, не с придавленным собственной трагичностью диссидентом, не с новатором, не с историком, что увидел себя во сне писателем, но с кем-то по-настоящему редким: невероятно умным, я бы сказал – остроумным (от «острый ум») человеком. Такая проза как глоток свежего воздуха.

Ты улыбаешься даже там, где события к радости не располагают, поскольку автор вдруг скрепляет словом крохотную деталь, неуловимую пушинку смысла, которая распахивается тебе навстречу.

После рваной манеры Дудинцева, текучий, спаянный тут и там вводными словами и плавными переходами, стиль Крона доставил удовольствие. Невольно возникает мысль, что предмет повествования в определенных условиях вовсе перестает быть важным.

Крон, наверное, мог бы писать таким языком о чем угодно, и это было бы равно интересно. Вместе с тем, иногда у меня вызывала недоумение его внезапная неряшливость.

Посреди текста возникал, словно обломок зуба, абзац, в котором три предложения подряд повторялось одно и то же словосочетание… То есть, не та нарочная небрежность, что была присуща Толстому и делала его прозу столь тактильной, но самый настоящий, ничего не усиливающий и не скрадывающий, ляп.

Кроме того, примерно к середине книги я заметил интересную особенность: Крон невероятно силен, когда смотрит на конкретные ситуации глазами героя и выписывает их со множеством ярчайших деталей, но он же совершенно теряется и звучит неубедительно, едва дело доходит до обобщений и необходимости рассуждать абстрактно. Его многословные и хилые пассажи о нравственности и сострадании нагоняли на меня скуку, хотелось скорее вернуться обратно в вещественный мир, с которым автор управляется так элегантно.

Что можно сказать в заключение? Опрокинутый читателями и критиками в футляр маринизма Крон выпрыгнул оттуда с огромным кукишем и упитанной рукописью. Он продемонстрировал талант и мастерство, которых от него, вероятно, мало кто ожидал.

Зная внешние обстоятельства, было особенно приятно читать «Бессонницу». Она удачно вписалась в мой незапланированный экскурс в советскую литературу «ученой среды», который начался с «Белых Одежд». Роман Крона остроумен и богат на смыслы.

Он исподволь напоминает о существовании бездны оттенков и важной, пусть болезненной, потребности в сомнении. «Бессонница» вызывает ассоциации с Лермонтовским шедевром и прозой Ремарка.

В ней есть это странное, приглушенное обаяние независимости, что-то интимное и завораживающее. Такие произведения нужно читать и беречь от забвения.

Источник: https://www.livelib.ru/book/1000747220-bessonnitsa-aleksandr-kron

Александр Крон: Бессонница

Бессонница роман крона

Александр Александрович Крон

Бессонница

Роман

В том вошли недавно написанный и уже получивший широкое признание роман “Бессонница”, очерк “Вечная проблема”, посвященный вопросам воспитания, и воспоминания А.Крона о писателях — его учителях и сверстниках.

Часть первая

I. Пишущий эти строки

II. Старик Антоневич

III. Три Пе плюс Це Аш

IV. Бета

V. Средь шумного бала

VI. По сравнению с вечностью

VII. Си-бемоль минор

VIII. В тумане

Часть вторая

IX. День первый

X. К вопросу о несходстве характеров

XI. Интервью

XII. Башня из слоновой кости

XIII. Евгения Ильинична

XIV. Лишнее мышление

Часть третья

XV. Я — мсье Барски

XVI. Пер-Лашез и Шато-Мюэт

XVII. На улице Мари-Роз

XVIII. Fluctuat nec mergitur

XIX. “Мулен Руж”

XX. Все дальше на восток

XXI. Самая бессонная

XXII. Трактат о грибах

ХХIII. Presto

Часть первая

I. Пишущий эти строки

Я проснулся среди ночи, разбуженный неясным предощущением. Люди, привыкшие просыпаться за минуту до того, как затрещит будильник, и бывшие фронтовики, когда-либо дремавшие в ожидании сигнала к выступлению, знают, о чем я говорю. Проснулся я с мыслью об Успенском. Это была даже не мысль, скорее зрительный образ.

На одно мгновение, но с такой отчетливостью, как при вспышке молнии, я его увидел. Лицо моего учителя, бледное несмотря на зимний загар, было задумчиво и печально. Таким он запомнился мне во время прошлогоднего юбилейного чествования.

Он стоял на краю эстрады, возвышаясь над почтенной публикой первых рядов, высокий, юношески стройный, и смотрел невидящими глазами не в ярко освещенный партер, а куда-то в полутемную глубь ярусов, где над запасными выходами рубиновым светом горели указатели.

Стоял неподвижно, и только когда накатывала новая волна аплодисментов, он, как будто очнувшись, медленно и без улыбки склонял свою красивую седую голову. Тогда многие восприняли это как высокомерие…

Чтоб не зажигать яркой лампы, я включил шкалу радиолы и при ее мерцающем свете взглянул на часы. Было две минуты третьего. Повернулся на другой бок с твердым намерением заснуть, но меня тут же заставил подскочить безобразный грохот. Спросонья я забыл выключить приемник, и нагревшиеся лампы обрушили на меня шквал аплодисментов.

У меня есть свои причины не любить аплодисменты, но рукоплескания в третьем часу ночи хоть кого приведут в ярость. Сон как рукой сняло, и по нарастающему чувству тревоги и одиночества я понял, что мне предстоит бессонная ночь.

Мой покойный отец, профессиональный революционер, бывший для своего времени образованным врачом, успел внушить мне кое-какие гигиенические принципы, в том числе стойкое отвращение к снотворным.

Он говорил, посмеиваясь, что искусственный сон это такой же протез, как искусственная нога; когда ему не спалось, он вставал, надевал бухарский халат и садился за письменный стол.

Ночная работа редко бывала продолжением дневной, ночью отец делал какие-то заметки, переводил с немецкого, а одно время даже писал социально-фантастический роман.

Заметки эти, частью растерянные при переездах, частью отобранные при пограничных досмотрах и обысках, не сохранились, роман так и остался неоконченным. Отец говорил, что в ночные, вернее предутренние, часы мозг, даже утомленный, работает наиболее самостоятельно, в эти часы он независимее от давления извне, и что именно днем создается наибольшее количество мифов и стереотипных представлений.

С некоторых пор я все чаще поступаю по примеру отца, и как вещественный след моих ночных бдений у меня накопились кое-какие записи приватного характера, имеющие лишь отдаленное отношение к той исследовательской работе, которой я занимаюсь у себя в лаборатории. Часов около семи я задернул шторы, лег и, вероятно, проспал бы до одиннадцати, но уже в девять меня поднял с постели резкий, прерывистый, настойчивый звонок. Так звонит только тот, кто хочет и имеет право разбудить.

“Паша умер сегодня ночью в два часа. Прошу тебя, не приезжай и не звони, пока я тебя сама не позову. Мне необходим твой совет, а может быть, и помощь.

Бета.

P.S. И, пожалуйста, никаких телеграмм”.

Вторая записка — на бланке:

“Дорогой Олег Антонович, пересылаю Вам записку Елизаветы Игнатьевны. Она потрясена, но держится с поразительным мужеством. Медицинского заключения еще нет, предполагают инфаркт миокарда. Приезжать Вам пока нет необходимости. Я в Институте безвылазно — звоните в любое время.

Читать дальше

Источник: https://libcat.ru/knigi/dokumentalnye-knigi/publicistika/344252-aleksandr-kron-bessonnica.html

Нервная Система
Добавить комментарий